-Когда и зачем появилась организация? С какой боли все началось?

Все началось в 2006 году, когда мы подбирали себе в команду юристов среди молодежи. Мне было 19 лет. Брали на стажировки, потом трудоустраивали. Увидели большую проблему: юристов некому готовить. Вузы не давали вообще никакой практической базы. Мы поняли, что нужно с этой проблемой что-то делать. Разработали для практикантов программы стажировок. Ну и увидели, что это, в принципе, глобальная проблема: большой пробел между теоретическим образованием и практическим опытом юристов. Мы провели большое анкетирование среди 2000 респондентов. Оказалось, что большинство студентов были готовы в свободное время потратить несколько часов на бесплатную стажировку, чтобы поднять свой уровень. Первые годы делали подобные отборы только для себя, а в 2013 году официально зарегистрировали молодежную общественную организацию «Молодые юристы Ростовской области», чтобы готовить кадры для других.

-А как дальше развивались?

Мы стали себя общаться с руководством юрфаков: это 12 вузов и колледжи. Регулярно проводили встречи, круглые столы на предмет трудоустройства и выявление проблемы. Предложили, чтобы параллельно с получением высшего образования была практическая подготовка, по факту которой тоже должен выдаваться подтверждающий документ. У врачей такое есть, почему бы не сделать подобное для юристов? Вся наша повестка молодых юристов Ростовской области сформирована исключительно вокруг получения практики, опыта стажировки. Так, например, в 2017 году по нашей инициативе Совет ректоров Ростовской области создал вузовский центр. Больше 3 тысяч студентов прошли через нас.

-Вы делали антикоррупционный конкурс среди студентов вузов и ссузов Ростовской области «Экзамен по профессии. Мы против коррупции». Проект признали одним из лучших в регионе по версии Агентства развития гражданских инициатив. В чем суть?

Изначально конкурс «Экзамен по профессии» мы создали больше 10 лет назад. Брали работодателей, выбирали тему, допустим, налоговое право, и принимали тематические заявки от студентов. Сначала заочные отборы, потом очные. На них в качестве жюри присутствуют представители налоговой, аудиторские, консалтинговые компании, юристы. И все они - потенциальные работодатели. Оценивают по балльной системе, начиная от ораторского искусства, заканчивая видом презентаций. Победители получают сертификат от работодателя и право на собеседование для дальнейшего трудоустройства. Потом делали ответвление исключительно для адвокатуры. Сформировали кадровый резерв. Еще пролоббировали в региональной адвокатской палате освобождение от взносов для победителей и финалистов. Теперь этот конкурс федеральный: в нем поучаствовали уже 25 регионов.

-Это что означает?

С нами рекомендовано работать государственным муниципальным служащим. То есть мы уже имеем определенный авторитет, право голоса, к нам прислушиваются. После этого мы учредили ежегодный конкурс «Экзамен по профессии. Мы против коррупции». Стали работать в сфере противодействия коррупции, попробовали узнать, насколько это нашей молодежи интересно. География большая, практически треть нашего региона. Дело в том, что лекций по противодействию коррупции очень много, но они не заинтересовывают. Мы решили работать с точки зрения наставника. Сформировали реестр наставников в правительстве, учредили после конкурса «День с министром» и проводили встречи с финалистами. Формировали через наставников, через любовь к профессии, вопросы нетерпимости к коррупции.

-Расскажите конкретный пример из практики: что получает молодой юрист, работая с вами?

Во-первых, молодой юрист сейчас, работая с нами, погружается в повестку организации, во все проекты, во все мероприятия. Второе - он попадает на стажировку в организации, начиная от МФЦ, заканчивая специальными порталами. Были случаи, когда студенты участвовали четыре года подряд в одном и том же конкурсе, чтобы наконец-то победить и получить права на адвоката.

-Как измеряете эффективность вашей деятельности?

Мы каждый год отмечаем прирост. В прошлом году вошли в топ-пять некоммерческих организаций по проектам. Есть мотивация, куда дальше идти. После проведения конкурса «Мы против коррупции» решили сделать следующий проект для многодетных семей. Участники рассказывали, как воспитывают своих детей в плане нетерпимости к коррупции, откуда вообще все начинаются. Ведь коррупция - это социальная несправедливость внутри граждан и разных групп.

-Что вы ощущали, когда впервые появилось желание заниматься конкретно этой работой, что-то менять в отрасли?

Была потребность решить некую несправедливость. Ты только что этот путь прошел и понимаешь проблему. Прекрасно помню, когда в 2006 году мы ходили, доказывали, что это нужно, и получали ответ: нет, все и так работает. Работа в НКО занимала всегда у меня 30-40 процентов времени. И в свободное время от профессиональной деятельности мы потратили очень много времени, подтверждая свою правоту.

-Был ли момент, когда хотелось взять все и бросить?

Вы знаете, нет, не было. Хотя мы сталкивались с политическими, будем так говорить, оппонентами, которые пытались мешать. Создавалась искусственная конкуренция, перетягивали повестку. Но мы двигались дальше. А вот мысли бросить команду никогда не было.

-На ваш взгляд, наше общество сегодня готово доверять именно некоммерческой организации?

Основное преимущество любой некоммерческой организации — ее создают люди, всегда во главе стоит личность. Лицо, которое знает, какая у него стоит задача. Каждый видит свою идеологию борьбы с несправедливостью и сражается путем своей программы.

-Если бы про вашу НКО написали одну фразу, отразили бы суть его в одной фразе, то какая бы фраза это была?

Мы, наверное, про проектный подход. То есть мы берем каждую свою идею и доводим ее до конца, как проект. Мы настолько смотрим далеко вперед, что в принципе, у нас предопределена сейчас работа.

-Все-таки юрист это профессия или миссия?

Я чуть шире отвечу, потому что я - адвокат. Это специальный статус. Чтобы его получить, ты приносишь присягу, клятву. Нельзя просто стать адвокатом. Им надо родиться. Юрист - это исключительно образ жизни, не только на работе Идешь по улице - ты юрист, живешь, спишь - ты юрист, просыпаешься - снова юрист. Это не означает, что ты должен постоянно ходить в галстуке и костюме, но ты должен ментально соответствовать профессии. Поэтому это исключительно и миссия, и образ жизни, и работа.

Как появилась идея создать фонд для помощи технологическим стартапам? Для чего это всё?

Я по профессии экономист, аудитор. Общалась с многими компаниями, в том числе и с технологическими. Видела, как они работают, какие потребности. Несколько лет мы вместе с командой работали со студентами вузов, стартапами, научными организациями. Изначально были нацелены на создание экосистемы, в которой могли бы развиваться инновационные и технологические проекты.

Сейчас какие у вас ключевые проекты?

У нас есть центр грантовой экспертизы, акселераторы, центр по защите интеллектуальной собственности, ведем образовательную деятельность. Работает коворкинг, куда приходят стартапы и могут пользоваться этим пространством. Мы реализовали 15 грантов, за счет которых и помогаем участникам. Все это — абсолютно бесплатно.

Чаще всего авторы каких проектов приходят к вам?

Если брать статистику, то, конечно, IT-проектов больше. Информационные технологии уже сквозные и касаются разных сфер нашей жизни. В прошлом году резидентами фонда «Сколково» стали 29 донских проектов. Из них 6% — это IT, остальное — примерно по 11% делят между собой. Это промтех, энергоэффективность и биомед.

А всего сколько заявок было? Какой шанс попасть в резиденты?

В 2025 году количество тех, кто хотел попасть в Сколково, больше, чем в предыдущие годы. В позапрошлом было 20 резидентов, до этого еще меньше. Резидентство дает налоговые льготы. Для стартапов это большое послабление.

Но не всех же берут?

Большая часть приходит к нам осознанно, понимая, что у них есть инновационная технология в основе проекта. Из тех, кто подавался на резидентство с нашей помощью, не прошли два проекта с первого раза. Сейчас их переработали и ждут положительной экспертизы. Главное, в заявке написать, чем продукт отличается от аналогов и какую научную деятельность команда будет вести дальше. «Сколково» — это про постоянные научные исследования.

Вообще как попасть к вам? Это должна быть уже собранная команда с прототипом продукта?

Если открыт акселератор, то нужно соблюдать определенные требования. Мы рассказываем изначально, каким должен был проект, какой возраст команды. Когда знакомимся с основателем команды, он рассказывает, что у него за идеи, что он хочет и зачем вообще мы ему нужны. То есть он должен прийти с определенным запросом. Например, «Я хочу выйти на рынок, мне нужно продавать». Или: «У меня уже есть компания, есть продукт, но мне нужен инвестор». После мы прорабатываем все запросы.

Сколько проектов получили инвестора в прошлом году?

Частный инвестор был один. Многие команды получили гранты, в основном, от Фонда содействия инновациям. Если говорить про результаты в цифрах, то сейчас в регионе 67 резидентов фонда Сколково. Для сравнения, в 2021-м их было 12. Всего выпускники наших социальных программ привлекли в проекты 320 миллионов рублей.

Готовы ли вообще российские компании инвестировать в технологические стартапы?

Частных инвестиций мало. Инвесторы не всегда верят в проекты. Корпорации тоже не всегда верят. Сейчас даже есть отдельная программа у фонда «Сколково», которая стимулирует частные инвестиции: если резидент ищет инвестора, последний может вернуть себе до 50% вложенных инвестиций в виде НДФЛ.

А почему не инвестируют? Это как-то связано с нашими российскими особенностями?

Нет привычки еще. Плюс, мы не видим больших историй успеха, когда частные лица вложились в несколько стартапов, и эти стартапы выросли.

С точки зрения инвестиционной привлекательности как вы оцениваете донских разработчиков?

Ростовская область уникальна тем, что у нас агломерация трех городов: это Ростов, Таганрог, Новочеркасск. Там сильные разработчики. И вообще у нас IT-сообщества достаточно сильные в регионе. Вузы готовят хороших программистов, математиков. Перспективы хорошие. Например, есть все шансы, что сфера ИИ в регионе будет успешно развиваться.

Приходит к вам человек и говорит «У меня есть идея, но нет продукта». Как поможете?

Мы иногда делаем лабораторию инноваций. У нас был проект для ростовчан и для исторических регионов. Приезжали в Луганск, например, потом ребята к нам приезжали, и у них изначально не было проектов. Но мы вместе генерировали идеи и они учились проектной деятельности, прорабатывали продукт.

Технологии - всегда про будущее. Как вы работаете с теми, кто придет через 5-10 лет. Я сейчас говорю про аудиторию школьников.

Мы являемся операторами конкурса «Шустрик» Фонда содействия инновациям. Расшифровывается так: школьник, умеющий строить инновационные конструкции. Ребенок уже с самого раннего возраста учится быть предпринимателем. 400 детей приняли участие в шорт-треке на региональном этапе, 50 из них попали на федеральный уровень. Недавно два «шустрика» поехали в Тайвань на международный конкурс.

Есть стереотип, что современные дети только хотят быть блогерами. Как, по вашему мнению, завлекать их в серьезные материи, в ту же самую науку?

Нужно это делать со школьной скамьи. Одна из проблем, которую я вижу — это вовлечение учителей в школьное образование. Если мы посмотрим на школы, то можно по пальцам посчитать сильных физиков, химиков, математиков. От учителя очень много зависит. Я помню своего учителя математики. К нему могли относиться по-разному, но все его выпускники сдали вступительный экзамен на пять. Учитель играет ключевую роль для ребенка.

Так что в итоге надо делать, чтобы через 10 лет к вам пришли таланты с командами и смогли закрыть все существующие потребности?

Мотивировать учителей, чтобы они передавали знания, чтобы шли работать в профессию. Это и комфортные условия работы, и заработная плата. Тогда через через 10 лет мы увидим хороших инженеров.

В целом как оцениваете научную сферу в России? Есть мнение, что мы отстаем где-то на 10 лет.

Я бы не согласилась. Есть направления, где Россия в передовиках — это атом, космос. Молодежь в науку идет охотно, вузы легко вовлекают ребят. Но, как их удержать потом, это уже вопрос. Многие уходят в другие отрасли, становятся предпринимателями. Во-первых, нет гибкости, которая позволяет ученому-аспиранту заниматься и наукой, и бизнесом. В вузах финансирование науки не очень большое, да и бизнес не сильно доверяет вузам. То есть связка, когда бы корпорации активно работали с вузами и заказывали им технологии, изменила бы ситуацию.

В прошлом году вы реализовали большой проект в Абхазии, как раз связанный с обучением школьников. Что именно делали и для чего?

С проектом «Школьные лаборатории. Абхазия» мы выиграли спецконкурс «Фонда президентских грантов». Это самый крупный грант в истории ФПГ. Идея возникла после форума в Центре знаний «Машук». Там педагоги из Абхазии рассказали, что им не хватает инфраструктуры, методической базы и подготовленных кадров. Мы оборудовали классы во всех школах Абхазии, чтобы учителя и школьники могли заниматься, например, в компьютерном классе, или в классе робототехники. Еще сделали лаборатории цифрового искусства и прототипирования, кабинеты БПЛА. Не просто поставили оборудование, но и обучили преподавателей. В итоге в Адлере провели большой фестиваль, где ребята погрузились в научно-техническое творчество.

Как представитель некоммерческого сектора, какую главную миссию вы несете?

Как в песне «А что сегодня для завтра сделаю я». Мы помогаем проектам становиться бизнесом, потому что это наш способ сделать вклад в развитие нашей родной территории.

Проекты, о которых вы можете говорить с гордостью - это какие?

Например, это медицинская компания «Гамма детектор». Они производят прибор для проведения диагностики онкобольных, чтобы во время операции удалять узлы, которые поражены. Это классический пример студенческого стартапа, который вырос во что-то большое. Изначально они конкурировали с продуктом немецкого производства, но зарубежные приборы больше не поставляют в России и теперь рынок - их. При этом, даже если сравнивать с тем, что сейчас есть на Западе, наш прибор лучше по многим критериям.

Какими качествами должен обладать человек для того, чтобы дойти до создания успешного продукта?

Должно быть соответствие стратегическим приоритетам страны, чтобы был рынок. Это самый нелюбимый этап участников, когда мы заставляем их выходить и разговаривать вживую с потенциальными покупателями. Важно, чтобы основатель был с горящими глазами, понимал, куда идет, зачем он идет, и чтобы у него была команда. Один в поле не воин.

Какой человек должен работать в сфере: больше оптимист или реалист.

Без оптимизма никуда. Люди, у которых получается — это оптимисты со стержнем. Мы — оптимисты. Но мы реально смотрим на те условия, которые есть: на рынок, на стартапы. Не всегда это все легко.

Кого вы ждете в этом году? Какие сферы, по вашему мнению, нужно в первую очередь сейчас отрабатывать? В Ростовской области, на юге России?

Ростовская область - это аграрный регион, поэтому, если говорить про фокус, ждем и идеи для сфер сельского хозяйства, промышленности, транспорта, энергетики. Но все проекты важны.

Потенциал Ростовской области в технологических проектах через пять лет какой?

Мы — передовики в аграрном секторе, мы — регион, связанный с развитием искусственного интеллекта. Мечтаю, чтобы мы были инновационным хабом юга России. Чтобы все идеи и таланты сосредотачивались здесь. Нужно создавать такое пространство, в которое хотели бы приезжать и не хотели уезжать. Если все уедут, кто же останется? Я хочу гордиться своим регионом и продуктами, которые у нас создаются.

— Какие программы реализуете сейчас? Какое ключевое направление?

Основная — профилактика социального сиротства, эта программа объединяет все остальные проекты, которые мы реализуем. Наша основная цель — предотвращение оставления детей без родителей. Так или иначе, все проекты связаны между собой. Помогаем детям в больницах и социальных учреждениях, например.

— С чего все начиналось 18 лет назад?

Фонд начался с программы помощи сиротам, детям без родителей, которые попали в больницу. Организацию основала Вера Тимченко. Она лежала в больнице со своим ребенком, увидела палату детей-отказников. Не смогла пройти мимо. Сначала помогала самостоятельно, приносила юным пациентам средства гигиены. А потом пришла в православный приход и рассказала там о той проблеме, которую увидела. Неравнодушные женщины стали ходить к детям. Стало ясно, что помощь должна быть системной.

— Вы 15 лет в фонде. Почему пришли в эту сферу?

Как и многие, я не планировала работать в сфере НКО, но у меня была потребность помогать. Стала искать организацию, где можно поддерживать детей, случайно нашла фонд. Просто привозила им необходимое. Затем меня пригласили как волонтера развозить подарки в социальные учреждения. Мы подготовили для них детский спектакль. Я впервые увидела масштаб проблемы. Там было огромное количество детей! Это был первый внутренний шок. Второе ключевое осознание случилось, когда я попала в детский дом-интернат для умственно отсталых.

— То есть первый шок — это было количество детей?

Да, даже когда я участвовала в сборе подарков для детей, их были сотни, но все равно это абстрактно. А когда мы приезжали, называли имена и выходили конкретные Катя, Митя и Саша — конечно, это меня поразило. Я поняла, что это очень большого масштаба несправедливость, и я больше не смогу жить, не помогая.

— По профессии вы кто?

Изначально я экономист. Сейчас я клинический психолог. Сейчас работаю над диссертацией, посвящённой теме приёмных детей. Эту связь невозможно разорвать. Психологическая деятельность очень помогает мне в работе.

— Помощь детям в больницах. В чем суть программы?

Это дети «оставшиеся без попечения родителей». Первая причина: они изъяты из кризисной ситуации. Их нашли на улице, они были без сопровождения взрослых. Бывает ситуация, когда кризис в семье произошел прямо сейчас, или мама, например, является зависимой и ребенка нужно изъять из-за того, что на предупреждения специалистов она не реагировала. Вторая категория — это дети, которые живут в домах ребенка, приютах, центрах помощи. Третья — подопечные, которые остаются по заявлению, так называемому «в виду трудной жизненной ситуации». Мама добровольно на три месяца помещает ребенка в детские учреждения, пока она исправляет жизненную ситуацию. Перед тем как дети попадают в госучреждения, им проводят обследование или лечат их в больницах. Есть еще категория, которая не являются юридически оставшейся без попечения родителей. Но, например, произошла автомобильная катастрофа, родители в тяжелом состоянии. Пока едут родственники, дети находятся в больнице.

— Кто находится с детьми в этот момент?

Няни, сотрудники фонда. Дети понимают, что это не медспециалист. Няня должна заменить по функционалу маму, бабушку или другого значимого взрослого для ребенка. Главное — это внимательное наблюдение за физическим состоянием пациента, его здоровьем. Нужно своевременно говорить об изменениях. Няня фиксирует всю динамику состояния малыша: температуру, самочувствие, изменение в поведении, реакции на лечение. Второй момент — это полный бытовой уход, гигиена, кормление, поддержание порядка в палате. Отнести ребенка на процедуру, съездить с ним на какое-то специализированное обследование.

— Наверно важна и эмоциональная составляющая?

Да, ключевым для нас является эмоциональное сопровождение детей и коммуникация с ними. Пациенты оказываются в непростых обстоятельствах: смена обстановки - всегда сильный стресс. Поэтому важно, чтобы няня создавала ощущение безопасности. Она разговаривает, читает, играет, организует игровое пространство. Даже если это ребенок тяжелобольной или с инвалидностью. В палатах всегда у нас рисунки, поделки, творческие истории. Эта арт-терапевтическая часть нашей работы очень важна, она помогает справиться с тревогой. Если госпитализация длительная, а ребенок младшего школьного возраста или дошкольного, то няни помогают не выпадать из образовательного процесса.

— С поиском нянь есть проблемы? Работа тяжелая.

Всего 12 нянь. Из них больше половины работают много лет. Остальные меняются. Это связано с очень высоким уровнем профессионального и эмоционального выгорания. Работа с детским горем, с детской трагедией — ее всегда трудно проживать. Еще сменяемость сотрудников связана с тем, что больше всего подопечных в инфекционных отделениях. Требуется сильный иммунитет.

— Мне кажется, с каждым годом сирот в Ростовской области становится меньше.

Да, в целом тенденция к снижению есть. Это результат государственной политики, направленной на сохранение ребёнка в семье и развитие замещающих форм устройства. Многие дети сегодня передаются под опеку и в приёмные семьи, учреждения стали менее многочисленными. Но важно понимать, что в системе остаются самые сложные случаи — подростки, сиблинговые группы, дети с инвалидностью. Поэтому количественное снижение не означает, что проблема решена полностью.

— А может, это еще связано с тем, что взрослые стали более осознанными?

Вероятно да, но это не единственный фактор. Существенную роль сыграли меры поддержки семей: материнский капитал, пособия, сопровождение замещающих родителей. В обществе действительно укрепилась ценность семьи, стало больше приёмных родителей. Однако сохраняются риски вторичного сиротства и перегрузки семей, поэтому работу по поддержке нужно продолжать.

— Семьи в кризисе. Как вы с ними работаете?

Есть методы работы, но мы точно не работаем по шаблону. Каждый план выстраивается под конкретную ситуацию. Если риск серьезный, сигнал исходит от органов опеки, то мы всегда действуем совместно с государственными структурами. Наша задача — дать реальные инструменты, которые помогут преодолеть кризис. Но воспользуются ли родители этими возможностями — это уже личная ответственность. Если говорить про механизм работы, то обычно семья обращается в фонд по сарафанному радио или по направлению. Администрация района может направить или органы опеки. Семья обращается и подтверждает кризисную ситуацию документально. Далее мы подробно разбираем, что привело к кризису, какой был опыт до этого. Анализируем и бытовые условия, и занятость родителя, его трудоспособность, состояние здоровья. Посещает ли ребенок детский сад, школу, есть ли у него поддерживающая среда.

— Расскажите подробней о помощи в подобной истории?

Это, в первую очередь, материальная помощь. Не деньги, а продукты, вещи гигиены, игрушки, решение бытовых вопросов. Кому-то нужна кровать, кому-то дезинсекция от тараканов, ремонт. Мы не делаем ничего глобального, но улучшить условия можем. Еще помогаем по здоровью: оплата обследований, дополнительных занятий для ребенка. Бывает помощь в подготовке к школе. Проводим мастер-классы для подопечных, культурные мероприятия. Они ходят в театры, на концерты. Мы работаем до стабилизации ситуации, когда семья уже может функционировать самостоятельно.

— Какой процент семей выводите из кризиса?

Я думаю, процентов 80. Но это не означает, что у остальных в итоге изъяли детей. Это означает, что те 20% не достигли того результата, который мы планировали. Это те истории, где могло бы быть лучше.

— В основном помогаете мамам, судя по рассказу.

Да, это действительно так. У нас, наверное, один или два процента из всех семей — это папы, которые воспитывают детей. Чаще всего это мамы. К большому сожалению, много одиноких женщин с детьми с инвалидностью. Им особенно трудно. К сожалению, мы встречаемся с ситуацией, когда отцы уходят в первый год жизни особенного ребенка.

— Ваш проект «Теплый дом» вошел в топ-100 Фонда президентских грантов. Расскажите о нем подробнее.

Проект «Теплый дом» был реализован несколько лет назад и вошёл в топ-100 лучших проектов Фонда президентских грантов. Он включал комплексную поддержку семей. Это онлайн-курс «Школа профессиональных родителей» по детско-родительским отношениям. Для детей с ОВЗ мы организовали регулярные развивающие занятия и мастер-классы. Семьи получали материальную помощь — одежду, обувь, подгузники, питание и средства гигиены. Отдельным направлением стало pro bono обучение женщин из опекаемых семей профессии мастера по бровям: участницы получили новую специальность и стартовые наборы для начала работы.

— Ваша личная миссия за эти годы изменилась?

Мы часто фантазируем, как было бы здорово, если бы мы могли закрыть организацию из-за ее ненадобности. Но в течение этих 15 лет я вижу, как много различных ситуаций случается вне контекста конкретной семьи, связанных с большими происшествиями. Вера Тимченко, основатель фонда, всегда говорит: если Богу угодно, организация будет существовать. Мне эта позиция откликается, потому что фонд — это не мы, сотрудники. Это огромное количество людей. Сотни людей, тысячи, которые помогают фонду. Мы организация, которая объединяет тех, кому нужно помочь, с теми, кто готов помочь. Люди приходят в благотворительность из разных побуждений. Очень важно найти коммуникацию, выстроить с благотворителем диалог для того, чтобы его запрос тоже на эту помощь был удовлетворен.

— А какой запрос у тех, кто приходит помогать?

Чаще всего это история «у меня есть ресурс, я хочу, я готов кому-то, я хочу им поделиться. Давайте подумаем, куда я могу это направить». Наша задача — не просто скинуть ссылку на реквизиты, а понять, кому именно человек готов помочь. Обязательно жертвователям даем обратную связь: как их поступки повлияли на реализацию программ и на помощь детям. А некоторым благотворителям, например, важно наладить контакт с конкретным ребенком. У нас есть кураторы, которые выбирают себе подопечного и помогают ему в течение длительного времени.

— Вы вовлекаете бывших подопечных в волонтерство?

Да. И нам кажется, что это справедливо. Тогда у нас меняются отношения на более равные. Многие мамы участвуют в акциях, приходят на склад помогать. Для нас этот баланс очень важен, потому что это сразу же переключает человека из «просящего» в партнера.

— Если бы сейчас вы вернулись в тот детский дом, где впервые увидели масштаб сиротства, что бы сказали тем детям?

Все, что мы делаем, это именно потому что есть ты, ты важен и ценен, и жизнь твоя важна и ценна.

— Вы следите за судьбами подопечных, когда они вырастают?

Если ребенок оказывается в приемной семье, то мы не можем следить за ним. Но если была кризисная ситуация, то да. Сначала ежемесячно мы звоним, потом один раз в три месяца, потом раз в полгода. Многие, даже не получая помощь в фонде, заходят просто так. И для нас всегда это такие очень приятные встречи. Нужно вовремя отпустить и верить в то, что семья может самостоятельно существовать без поддержки организаций. И, кстати, очень часто поэтому к нам приходят по сарафанному радио. Семьи рассказывают другим семьям в трудной жизненной ситуации, что нужно обратиться к нам.